ГЛАВА VIII.
ВПЕРЕД! НА
ВРАГА!
Мы красная кавалерия, и про нас былинники речистые
ведут рассказ
(Песня)
Рано утром разбудил меня барабан. Я пошел на
сборное место. Там строились уже войска пугачевские около виселицы, где всё еще
висели вчерашние жертвы. Казаки стояли верхами, солдаты под ружьем. Знамена
развевались. Несколько пушек, между коих узнал я и нашу, поставлены были на
походные лафеты. Эта толпа не была еще регулярным войском, но не это уже и не
был забитый порабощенный народ, запуганно носящий на горбу своем злого
помещика.
Все жители находились тут же, ожидая
повелителя. У крыльца комендантского дома казак держал под устцы прекрасную
белую лошадь киргизской породы. Я искал
глазами тела комендантши. Оно было отнесено немного в сторону и прикрыто
рогожею. Наконец Пугачев вышел из сеней. Народ снял шапки. Пугачев остановился
на крыльце и со всеми поздоровался. Пугачева окружали главные из его
соратников. Между ими встал и я.
Взоры наши встретились; в моем он мог
прочесть юное почитание, и он отворотился с выражением притворной досады и
искренней насмешливости. Пугачев, увидев Гринева в толпе, кивнул мне головою и подозвал к себе[1].
-
Слушай - сказал он Гриневу при
всех - Ступай сей же час в Оренбург и объяви от меня губернатору и всем
генералам, чтоб ожидали меня к себе
через неделю. Присоветуй им встретить меня с детской любовию и послушанием; не то не избежать им лютой
казни. Счастливый путь, ваше благородие!
Я не мог не оценить сметки Пугачева, так
просто и доступно объяснившему народу причину своей доброты к плененному
дворянину. Ни у кого и в мыслях не пристало заподозрить в Гриневе нашего
лазутчика. Хоть и не по доброй воле, но от паршивой овцы – хоть шерсти клок.
Потом обратился он к народу и сказал,
указывая на меня:
-
Вот вам, детушки, новый командир: слушайтесь его
во всем, а он отвечает мне за вас и за
вашу подготовку. Пока тут мы и станем
людей собирать, к битвам готовить, оружию учить.
Пугачев сошел с
крыльца. Ему подвели лошадь. Он проворно вскочил в седло, не дождавшись
казаков, которые хотели было подсадить его.
В это время, из толпы народа, вижу,
выступил гриневский Савельич, подходит к
Пугачеву, и подает ему лист бумаги. Я не мог придумать, что из того выдет.
-
Это
что? - спросил важно Пугачев.
-
Прочитай,
так изволишь увидеть - отвечал Савельич.
Пугачев принял бумагу и долго рассматривал с видом незначительным.
-
Что
ты так мудрено пишешь? - сказал он
наконец с умешкою, показывающей, что ему захотелось посмеяться и
поделиться веселием с окружающими.
-
Наши
светлые очи не могут тут ничего разобрать. Где мой обер-секретарь?
Молодой малой в
капральском мундире проворно подбежал к Пугачеву.
-
Читай вслух
- сказал народный вождь, отдавая ему бумагу.
Я чрезвычайно
любопытствовал узнать, о чем дядька гриневский вздумал писать Пугачеву.
«Обер-секретарь»
громогласно стал по складам читать следующее:
-
Два
халата, миткалевый и шелковый полосатый, на шесть рублей.
-
Это
что значит? - сказал, подсмеиваясь, Пугачев.
-
Прикажи читать
далее - отвечал с дрожью в голосе Савельич.
Обер-секретарь
продолжал:
-
Мундир
из тонкого зеленого сукна на семь рублей. Штаны белые суконные
на пять рублей.
Двенадцать рубах полотняных голандских с манжетами на десять рублей. Погребец с
чайною посудою на два рубля с полтиною...
-
Что
за вранье? - прервал с хохотом Пугачев. - Какое
мне дело до погребцов и до штанов с манжетами?
Савельич крякнул
и стал
объясняться:
-
Это, батюшка, изволишь видеть, реестр барскому
добру, раскраденному злодеями...
-
Какими
злодеями? - спросил грозно Пугачев.
-
Виноват: обмолвился – отвечал, еще более задрожжав,
Савельич.
-
Злодеи
не злодеи, а твои ребята таки пошарили, да порастаскали. Не гневись: конь и о
четырех ногах да спотыкается. Прикажи уж дочитать.
-
Дочитывай,
- сказал Пугачев.
Секретарь продолжал:
-
Одеяло
ситцевое, другое тафтяное на хлопчатой бумаге четыре рубля. Шуба лисья, крытая
алым ратином, 40 рублей. Еще зайчий тулупчик, забратый твоею милостию для твово
сотника Швабрина, 15 рублей.
-
Это
что еще! - вскричал Пугачев, сверкнув огненными глазами.
Признаюсь, я перепугался за бедного
гриневского дядьку. Хоть и дурной старик, хоть и раб до мозгу костевого, тля
бессловесная, а ведь тоже человек. Вон как за добро барское радеет, встречаются
и такие – хоть палкой бей, а хозяина защищать будут. Аж тулупчик заячий
вспомнил, который намедни вечером Пугачев взял у него для меня – тулуп был
справный и должен был сроднить меня с рекрутами, вызвав в оных уважение к чину,
а не неприязнь к царской форме. Знать бы мне тогда, как за тулупчик этот Гринев
на меня напраслины возводить в сыске станет – не о том, что перешел я по душе,
по совести на сторону силушки народной, а поганить имя мое честное, будто из
трусости то сделал, да чтобы ейную Машу заполучить, знал бы, так и не брал бы
тулуп. Хотя, все едино, не то, так другое удумал бы, а власти и так важно было
меня трусом, да борцом против женщин показать, так что Бог с ним, с этим
тулупчиком. Разве что, обещался Гринев про тулупчик тот историйку затейную
выдумать, обязательно в розыск ввести ее, дабы я всегда про него помнил, в
цепях сидючи.
Савельич хотел было пуститься опять в объяснения, но Пугачев его прервал:
-
Как
ты смел лезть ко мне с такими пустяками? - вскричал он, выхватя бумагу из рук
секретаря и бросив ее под ноги Савельичу. - Глупый старик! Их обобрали: экая
беда? Да ты должен, старый хрыч, вечно бога молить за меня да за моих ребят, за
то, что ты и с барином-то своим не висите здесь вместе с моими ослушниками...
Зайчий тулуп! Я-те дам зайчий тулуп! Да знаешь ли ты, что воины мои живота не
жалеют, за счастье народное рубятся, смело в бой идут за власть народа, как
один умрут в борьбе за это. Рвутся снаряды, трещат пищали, но их не боятся
герои народные. А ты... Вставай, ты, проклятьем заклейменный, пусть разум твой
закипит в возмущении, иди, рушь мир насилья, дядя, ведь недаром животы кладем.
Ведь будут схватки боевые, недаром вспомнит вся Россия про нас. Нас еще
извлекут из-под обломков, и залпы тысяч орудий в последний путь проводят нас, и
воины светлого завтра в пыльных шлемах склонятся над нами молча...
-
Как изволишь,
- отвечал Савельич; - а я человек подневольный и за
барское добро должен отвечать.
Пугачев был, видно, в припадке веселья, так как тирада его носила характер
скорее юмористический, хотя стояла за ней и серьезная боль за дело всей жизни. Он
отворотился и отъехал, не сказав более ни слова. Старшины последовали за ним. Армия
выступила из крепости в порядке. Народ
пошел провожать Пугачева.
Я, приняв командование крепостицею и отдав
распоряжения по обороне и приему новых волонтеров, подходивших к нам что ни час
десятками, поспешил в дом священника увидеться с Марьей Ивановной. Она ж была отдана на мое попеченье и
присмотр. Попадья встретила меня с печальным известием. Ночью у Марьи Ивановны
открылась сильная горячка. Она лежала без памяти и в бреду.Попадья ввела меня в
ее комнату. Я тихо подошел к ее кровати. Перемена в ее лице поразила меня.
Впервые увидел я пред собою не пустую барышню, а страдающего человека, тварь
Божью, сироту волею Господа и народа...
Больная меня не узнала. Долго стоял я перед
нею, не слушая ни отца Герасима, ни доброй жены его, которые, кажется, меня о
чем-то просили. Мрачные мысли волновали меня. Состояние бедной, беззащитной
сироты, оставленной хоть и посреди добрых людей, но все же солдат, собственное
мое бессилие вылечить больную устрашали меня.
Гринев, Гринев пуще
всего терзал мое воображение. Приехавши в Оренбург, решив
скрыть происшедшее в крепости, где оставалась несчастная девушка – а ведь роль
его при осаде и, пуще того, после завершения оной была крайне неблаговидную, он
мог решиться на всё – вплоть до выдумывания рассказов об ее добровольном уходе
к нам и отдаче себя в руки «шайки разбойников».
Но иные мысли
терзали меня гораздо более. Мне не хотелось сидеть в крепосте, пока отряды
повстанцев подступают к Оренбургу. Однако ж, надо было жить и выполнять свои
обязанности.
Вышед на площадь, я остановился на минуту,
взглянул на виселицу, плюнул, вышел из крепости и пошел к полю, на котором строились уже полки
бородатых поселян с дрекольем и чистых лицом калмыков, поигрывающих кожаными
плетками. Мне предстояло сделать из этих оборванцев освободительную армию, чему
и собирался я положить все силы, не отвлекаясь на иное.
Я шел, занятый своими размышлениями, как
вдруг услышал за собою конский топот. Оглянулся; вижу: в крепость скачет казак,
держа башкирскую лошадь в поводья и делая издали мне знаки. Я остановился, и
вскоре узнал нашего урядника. Он, подскакав, слез с своей лошади и сказал,
отдавая мне поводья другой:
-
Ваше
благородие! Отец наш вам жалует лошадь, в добавок к шубе с своего плеча (то ли
Пугечев шутил про шубу со своего плеча, то ли урядник сам выдумал это, того мне
неведомо).
-
Отец
наш просил передать напоследок, чтобы бились Вы честно, а придет придет нужда
помирать, так помирали весело, ну, а лучше всего, чтоб снова свидеться и
расцаловаться при встрече на этом свете еще!
При сих словах он
поскакал назад, держась одной рукою за пазуху, и через минуту скрылся из виду.
Я сел верьхом. Толпа бойцов стояла тихо, но грозно, всем видом своим показывая
готовность к величайшим сраженям.
Примечания про В
крепость скакал казак с лошадью от пугачева. Тулупчик.
[1] Обратите внимание на несуразицу в версии
Гринева – сначала Пугачв отворачивается от Гринева со злобой, а затем взгляд
его пересекается и он Гриневу кивает! После прочтения Швабринской рукописи
ситуация наконец-то проясняется.