ГЛАВА IX.
ОСАДА ГОРОДА.
Чужой земли нам не надо, но и своей земли, ни пяди
своей земли мы не отдадим!
(И.В.Сталин)
Прошла всего
неделя, и я, во главе довольно слаженной колонны в десяток тысяч новобранцев,
двинулся на подмогу осажденному нами Оренбургу.
Приближаясь к городу, увидели мы толпу
работников – только что освобожденных нашими передовыми отрядами колодников с
обритыми головами, с лицами, обезображенными щипцами палача. Все они, как один,
изъявили желание стать под наши знамена, и теперь, несмотря на слабость,
работали около осадных укреплений, Иные вывозили в тележках сор, другие
засыпали ров, не страшась пущенных со стен пуль; другие лопатками копали землю;
на валу каменщики таскали кирпич, и ставили осадные бастионы У входа в лагерь
часовые остановили нас и потребовали объяснений. Как скоро старшина караула услышал, что я
веду подкрепления из Белогорской крепости, то и повел меня прямо в палатку
Пугачева.
Я застал его в работе. Он осматривал ружья,
доставленные с одного из приставших к нам заводов, и с помощию старого
оружейника бережно их вытирал от смазки соломой. Лицо его изображало
спокойствие, здоровье и добродушие. Он мне обрадовался, и стал расспрашивать о
происшедствиях, коим я был свидетель. Я рассказал ему всё о приходящих к нам
толпах ликующих крестьян и казаков, о трудностях в снабжении и обучении, о
недостатке припасов и оружия.. Пугачев слушал меня со вниманием и между тем продолжал
укладывать ружья.
-
Что
ж, дело справное, - сказал он, когда
кончил я свою печальную повесть. – А что Маша, капитанская дочка?
Я отвечал, что
она осталась в крепости на руках у
попадьи.
-
Ай,
ай, ай! - заметил Пугачев, прищурясь и поглядывая на меня с хитринкою во
взгляде - Это плохо, очень плохо. На дисциплину наших разбойников никак нельзя
положиться. Что будет с бедной девушкою?"
Я, было, собирался обидеться и возражать нашему предводителю, как заметил
лучики смеха вкруг усталых, но добрых глаз и понял, что Емельян смеется, будучи
в хорошем настроении – осада продвигалась правильно, Оренбург находился на
грани падения. Тем более, что Гринев исправно передавал донесения, выезжая
регулярно на вылазки, якобы, показывая храбрость свою и используя момент,
перекидывая нашим казакам свитки, в коих подробно описывал городское положение.
Пугачев вельми добро о сведениях отозвался, хоть и показал полное презрение
свое к Петруше Гриневу – тот явно действовал из опаски за свою жизнь, надеясь
сохранить ее после взятия нами города. Кроме важных сведений, он не стеснялся
делать и то, о чем мы его даже не просили.
Обсуждая со мною за стаканом калмыцкого чая с маслом ход баталии, Пугачев
брал разложенные на столе свитки, пересланные Гриневым и зачитывал из них целые
куски, утвердительно кивая, если находил в них подтверждение своим мыслям.
Надобно сказать, что Пугачев не чурался и невоенных подробностей, кои Гринев
излагал с подробностию, видимо, надеясь нас разжалобить к своей участи показом
подобного своего рвения.
Иногда возникали у меня сомнения – не водит ли Гринев нас за нос, составляя
донесения свои вместе с местным начальством, но события подтверждали его
правдивость: партии разведчиков выходили из города через те вороты и ровно
тогда, как Гриневым и было предсказано, попадая прямо под наши пули; лазутчики
царские, им описываемые, были нами изобличаемы и показывали на допросах кто и
когда их засылал, пушки на стенах палили из тех мест, что указаны были на
планах, им срисовываемых.
В донесениях Гринев изъявил и изрядное литературное мастерство, достойное
пера Сумарокова. Помнится, пассаж о попытке выманить войско из крепости, дабы
подставить его под наши пушки в чистом поле, звучал весьма живописно:
-
В
разговоре с генералом, сославшись на бедственное положение дочери покойного
капитана Миронова, я обрисовал необходимость вылазки на Белогорскую крепость и
заявил, что, вероятно, его превосходительство не замедлит выслать войско для
освобождения бедных ее
жителей. Генерал покачал головую
с видом недоверчивости. - Посмотрим, посмотрим - сказал он. - Об этом мы еще
успеем потолковать.
При чтении гриневских экзерсисов, к удовлетворению от получения
интересующих нас сведений примешивалось чувство брезгливости от полной низости
этого человека, ни в грош не ставящего ни окружающих, ни честь свою.
Не стоит и говорить, что ни один генерал в здравом уме и памяти не
согласился бы на рейд в Белогорскую крепость – сплошь по местам, занятым
повстанцами, без шансов на успех, но с большою вероятностью гибели отряда, к тому
же, ослабляя обессиливший город, но Гринев пытался генерала на такую глупость
подбить, стремясь заслужить наше благорасположение. Правда, в глупости своей он
не понимал, что может вызвать таким рвением подозрения в своей лояльности.
Особливо испугался я, когда в очередном донесении Гринев рассказал о
военном совете, на котором генерал да он сам были единственными военными.
Дело обстояло примерно таким образом:
Когда генерал изложил весьма ясно
и пространно, в чем состояло дело, то продолжал: - Теперь, господа, надлежит
решить, как нам действовать противу мятежников: наступательно, или
оборонительно? Каждый из оных
способов имеет свою выгоду и невыгоду.
Действие наступательное представляет более надежды на скорейшее истребление
неприятеля; действие оборонительное более верно и безопасно... Итак, начнем
собирать голоса по законному порядку, то есть, начиная с младших по чину. Г.
прапорщик!" - продолжал он, обращаясь ко Гриневу, – Извольте объяснить нам
ваше мнение.
Гринев встал и, в коротких словах описав
сперва Пугачева и армию его, принизив ее силы и обзывая шайкой разбойников,
сказал утвердительно, что «самозванцу» способа не было устоять противу
правильного оружия.
Далее Гринев горько жаловался, что мнение
его было принято чиновниками с явною неблагосклонностию. Они видели в нем
опрометчивость и дерзость молодого человека. Поднялся ропот, и Гринев услышал
явственно слово: молокосос, произнесенное кем-то вполголоса.
Обо всем этом он писал нам с обидою малого
избалованного дитяти, коим, в сущности, и являлся, не задумываясь над тем, что
действия наступательные для нашего неприятеля в данном положении нам были на
руку, что другие лазутчики показывали осажденным совсем другое о наших силах,
не понимая, что ему еще везло, что в измене не заподозрили до поры, до времени.
Интересно, однако ж, что враг наш так и не
осознавал всей тяжести махины народного гнева, на него обрушившейся. Таможенный
директор оренбургский без колебаний предложил действовать «подкупательно»,
будучи вполне уверенным, что «эти воры выдадут
нам своего атамана, скованного по
рукам и по ногам», коли обещать за голову Пугачева награду рублей в семьдесят,
а то и сто.
При обсуждениях все чиновники говорили о
ненадежности войск, о неверности удачи,
об осторожности и о тому подобном. Все полагали, что благоразумнее оставаться
под прикрытием пушек, за крепкой каменной стеною, нежели на открытом поле
испытывать счастие оружия супротив крестьянского войску. Нам же сии сведения
были весьма полезны, что и искупало в глазах моих гриневскую подлость.
К сожалению, генерал был не таким дураком, как нам бы того хотелось, и
согласился с большинством голосов, которое решило, что всего благоразумнее и
безопаснее внутри города
ожидать осады, а
нападения неприятеля силой артиллерии
и (буде окажется
возможным) вылазками - отражать".