Званый гость

ГЛАВА VII.

ЗВАНЫЙ ГОСТЬ.

 Незваный гость хуже татарина.

     Пословица.

Званого гостя в горницу введи, чаем напои, спать уложи.

Поговорка.

Площадь опустела. Я всё стоял на одном месте, и не мог привести в порядок мысли, смущенные столь ужасными впечатлениями, видениями судьбы своей скорой.

Какой-то казак доложил мне, что люди собрались в доме священника, и я медленно побрел туда, ничего не видя и не чувствуя. Там раздавались крики, хохот и песни. Пугачев пировал с своими товарищами. На пути встретилась мне попадья Акулина Ивановна, которая и поведала, что Гринев остригся в кружок и теперь у них тут же с Пугачевым пировал. Проворен, нечего сказать!

Рассказала попадья и о том, как выдала Марью Ивановну за больную племянницу, умоляя не выдавать «разбойникам». Брать грех на душу и распоряжаться судьбой девушки, хоть и глупой, но безобидной, я не хотел. Ну, а что бывает с девицами, попавшими в руки воинов, разгоряченных кровавым сражением и победой, я понимал, потому слово молчать дал, но спросил, а как же Гринев, промолчит ли трусливый шакал степной, на что попадья ответствовала, что как сказала она про больную  племянницу, так он, «веришь ли, так взглянул на меня, как бы ножом насквозь; однако не выдал, спасибо ему и за  то".

В эту  минуту раздались веселые крики гостей и голос отца Герасима. Гости требовали вина, хозяин кликал сожительницу. Попадья расхлопоталась и ушла. 

Праздновать мне не хотелось – и то, хоть не чувствовал за собой никакой вины, но пить в день, когда присягнул тому, против кого еще утром воевал, не хотелось. Несколько смущенный, я отправился к себе на  квартиру. Проходя мимо площади, я увидел  несколько башкирцев, которые теснились около виселицы  и  стаскивали  сапоги с повешенных; с трудом удержал я порыв негодования, чувствуя   бесполезность  заступления. По крепости бегали разбойники, грабя офицерские дома. Везде раздавались крики пьянствующих крестьян. Картина не отличалась от той, что принято наблюдать при захвате любого города, разве что эти люди грабили только дворянское добро, а народ не трогали. Увещевать же их было бесполезно – не одна сотня лет должна пройти, пока народ просветится и понесет с базара книги великих писателей, а не четверти водки. А пока дворяне пожинали плоды своего же неразумного бесчестия и содержания люда во тьме невежества.

Оставшись один, я погрузился в размышления. Что мне  было делать? Оставаться в крепости или следовать за крестьянской армией? Долг требовал, чтобы я явился туда, где служба моя могла быть полезна отечеству превыше всего.   

Размышления мои были прерваны приходом одного из казаков, который прибежал с объявлением, "что-де великий государь требует тебя к себе".

-          Где же он? - спросил я, готовясь повиноваться.

-          В  комендантском - отвечал  казак. - После обеда батюшка наш отправился в баню, а теперь отдыхает. Ну, ваше благородие, по всему видно, что персона знатная:  за  обедом  скушать изволил двух  жареных поросят, а парится так жарко, что и Тарас Курочкин не вытерпел, отдал веник Фомке Бикбаеву, да насилу холодной водой откачался. Нечего сказать: все приемы такие важные... А в бане, слышно, показывал царские свои знаки на грудях: на одной двуглавый орел, величиною с пятак, а на другой персона его.

Я не почел нужным  оспоривать мнения казака, понимая важность таких знаков для простонародья, и с ним вместе отправился в комендантской  дом, заране воображая себе свидание с Пугачевым, и стараясь предугадать, чем оно кончится. Читатель легко может себе представить, что  я не был совершенно хладнокровен, так как судьба моя решиться должна была в одночасье.

Начинало смеркаться, когда пришел я  к комендантскому дому.  Виселица с своими жертвами страшно чернела. Тело жестокосердной комендантши  всё еще валялось под  крыльцом, у  которого два казака стояли на карауле. Казак, приведший меня,  отправился про меня доложить, и  тотчас же воротившись ввел меня в комнату.

Необыкновенная картина мне представилась: за столом, накрытым скатертью и  установленным печением, Пугачев и человек десять казацких старшин сидели, в шапках и цветных рубашках, прихлебывающие чай из огромных глиняных чашек, с красными лицами и блистающими глазами. Между ими сидел и  Гринев. 

-          А,  ваше благородие!"  - сказал  Пугачев, увидя меня. - Добро пожаловать; честь и место, милости просим.

Собеседники потеснились. Я молча сел на краю стола. Сосед мой, молодой казак, стройный и красивый, налил мне стакан горячего чаю, до которого я не коснулся. С

любопытством стал я рассматривать штаб восстания. Пугачев на первом месте сидел, облокотясь на стол и подпирая черную бороду своим широким кулаком.  Черты лица его, правильные и довольно приятные, не изъявляли ничего свирепого. Он часто обращался к человеку лет пятидесяти, называя его то графом, то Тимофеичем, а иногда величая его дядюшкою. Все обходились между собою как товарищи, и не оказывали никакого особенного предпочтения своему предводителю. Разговор шел об утреннем приступе, об успехе возмущения и о будущих действия. Каждый предлагал свои мнения и свободно оспоривал Пугачева. И на сем-то военном совете решено было идти к Оренбургу[1]: движение дерзкое,  и  которое чуть было не  увенчалось великолепным успехом! Поход был  объявлен  к завтрешнему  дню. 

-          Ну, братцы, - сказал Пугачев - затянем-ка на сон грядущий мою любимую песенку. Чумаков! начинай!

Сосед мой затянул тонким голоском заунывную бурлацкую песню, и все подхватили хором:

     Не шуми, мати зеленая дубровушка,

     Не мешай мне доброму молодцу думу думати.

     Что заутра мне доброму молодцу в допрос идти

     Перед грозного судью, самого царя.

     Еще станет государь-царь меня спрашивать:

     Ты скажи, скажи, детинушка крестьянский сын,

     Уж как с кем ты воровал, с кем разбой держал,

     Еще много ли с тобой было товарищей?

     Я скажу тебе, надежа православный царь,

     Всее правду скажу тебе, всю истину,

     Что товарищей у меня было четверо:

     Еще первый мой товарищ темная ночь,

     А второй мой товарищ булатный нож,

     А как третий-то товарищ, то мой добрый конь,

     А четвертый мой товарищ, то тугой лук,

     Что рассыльщики мои, то калены стрелы.

     Что возговорит надежа православный царь:

     Исполать тебе, детинушка крестьянский сын,

     Что умел ты воровать, умел ответ держать!

     Я за то тебя, детинушка, пожалую

     Середи поля хоромами высокими,

     Что двумя ли столбами с перекладиной.

Невозможно рассказать, какое действие произвела на меня эта простонародная песня про виселицу, распеваемая людьми, обреченными виселице. Их грозные лица, стройные  голоса,  печальное выражение, которое придавали они словам и без того выразительным, - всё потрясало меня  каким-то пиитическим величием.

Это были люди, знающие участь свою, знающие, за что голову кладут, готовые постоять за дело народное.

Гости выпили еще по стакану чаю, встали изо стола и простились с Пугачевым. Я хотел за ними последовать, но Пугачев сказал мне: "Сиди; я хочу с тобою переговорить.

Мы остались глаз на глаз. Несколько минут продолжалось обоюдное наше молчание. Пугачев смотрел на меня пристально, изредко прищуривая  левый  глаз с  удивительным выражением плутовства  и насмешливости. Наконец он засмеялся, и с такою непритворной веселостию, что и я, глядя на него, стал смеяться, сам не зная чему.

-          Что,  ваше благородие?-  сказал он мне. - Струсил  ты,  признайся, потому к нам и перешел, чтобы молодцы мои не накинули тебе веревку на  шею? Я чаю, небо с овчинку показалось, когда мы на приступ пошли ... А покачался бы на перекладине, если бы ворота не открыл. Я помиловал тебя за твою добродетель, за то, что ты оказал мне услугу. То ли еще увидишь! Обещаешься ли служить мне  с усердием?

Вопрос Пугачева и его презрение показались мне так забавны, что я не мог не усмехнуться.

-          Чему ты усмехаешься? - спросил он меня нахмурясь. - Или ты не веришь делу нашему? Отвечай прямо.

Я смутился: признать, что верю, был  я  не в состоянии:  это казалось мне малодушием непростительным. Сказать в глаза, что мы обречены – было чуть ли не подвергнуть себя погибели – меня Пугачев не знал и мысли мои скрытны ему были. Я колебался. Пугачев мрачно ждал моего ответа. Наконец чувство долга восторжествовало  во  мне  над  слабостию  человеческою. Я отвечал Пугачеву:

-          Слушай; скажу тебе всю правду. Рассуди, могу ли я  признать нашу победу! Ты человек смышленый: ты сам увидел бы, что я лукавствую.

-          Кто же я победит, по твоему разумению?

-          Бог знает; но кто бы ты ни победил, я не шучу опасную шутку. Я с вами до конца иду, по совести и по сердцу, а не по малодушию или несмышленности.

Пугачев взглянул на меня  быстро.

-          Так  ты не  веришь", - сказал  он, -чтоб я был государем на Руси, Петром Федоровичем? Ну, добро. А разве нет удачи удалому? Разве в старину народ на вече не царствовал? Думай, что хочешь, а народ все же сильнее супостата. Какое мне дело до иного-прочего? Волков боятися – в лес не ходити. Кто ни поп, тот батька. Али вечно под ярмо шею подставляти, в их дуду играти? Нет уж, наработались на них, кровоедов. Пущай народного кулака понюхают. Дубина народной войны поднялася и размахнулася. Только офицеров грамотных не хватает. Послужи народу верой и правдою, и он тебя пожалует, песни о тебе сложит, сказы сказывать станет. Как ты думаешь?"

Я с готовностию кивнул, промолчав и не сказав не слова, но волнение и искренность были очевидны. Пугачев, обладающий природной сметливостью и прозорливостью, почувствовал мою твердость и поверил мне окончательно.

Мы поговорили еще с часок о предстоящих планах и организации регулярного войска, а затем, заметив, что я устал и язык у меня заплетается, Емельян предложил мне еще стакан чаю и рассказал о Гриневе, который на первой же беседе начал с того, что отвечал без твердости, что он, де, природный дворянин, присягал государыне императрице: Пугачеву служить не может, а коли тот в самом деле желает ему добра, так отпустил бы в Оренбург.

Пугачев предложил, что коли отпустит, так Гринев должен обещаеться по крайней мере на повстанцев послужить и передавать из Оренбурга все секреты тамошнего губернатора.

Гринев отвечал утвердительно:

-          На что это будет похоже, если я от службы откажусь, когда служба моя понадобится? Голова моя в твоей власти: отпустишь меня - спасибо; я сказал тебе правду. А коли не веришь, то оставь себе Машу, дочь капитанскую, невесту мою,  в пленницы, если что не так сделаю, то твори с ней, что хочешь.

Гриневская непорядочность поразила Пугачева, но, будучи человеком военным, он не преминул воспользоваться возможностию засылки шпиона в стан врага. Да и что он терял? Повесить лишнего офицерика делом было не хитрым, а вот заставить его на себя работать стоило попробовать.

-          Так и быть -  сказал он,  ударя Гринева по плечу. - Казнить так казнить, миловать так миловать. Ступай в Оренбург и слушай там, что говорят, мне сообщай. Завтра приходи со мною проститься, а теперь ступай себе спать, а я пока обмозгую, как связь наладить.

С тем Гринев и удалился. В ответ на рассказ, я выразил сомнения в том, что Гринев ради Маши будет поставлять нам сведения – по большому счету, ему она не нужна была, коли оставил девицу у нас, а сам попросился в Оренбург (или думал, кто поверит в то, что дворянка в сарафане похожа на селянку?). Но на всякий случай посоветовал девушку держать при себе, дабы использовать у нужный момент, коли настанет.

-          Ну, ступай, - сказал Пугачев, - меня в дрему клонит.

Я оставил его и вышел на улицу. Ночь была тихая и морозная. Месяц и звезды  ярко сияли, освещая площадь и виселицу. В крепости всё было спокойно и темно. Только в кабаке светился огонь и раздавались крики запоздалых гуляк. Я взглянул на дом священника. Ставни и вороты были заперты. Казалось, всё в нем было тихо.

Я пришел к себе на квартиру, и нашел Никитича, горюющего по моем отсутствии. Весть о  решении моем пойти на службу к Пугачеву обрадовала его несказанно.

-          Слава  тебе, владыко! - сказал он перекрестившись. – Все лучше, чем скитаться по полю, куда глаза глядят. Я тебе кое-что заготовил; покушай-ка, батюшка, да и почивай себе до утра, как у Христа за пазушкой.

Я последовал его совету и, поужинав с большим аппетитом, заснул  на голом полу, утомленный душевно и физически.[2]

---

[1] Любопытно, что Гринев добавляет в описание военного совета одно только слово «странный». Так как ничего странного в подобном совете нет, то смысл правки становится очевидным – очернить участников. Впрочем, добавлены еще стаканы с вином – для колориту, видимо.

[2] Еще одно замечание: Эта фраза у Гринева сохранена. Обратите внимание, что если у Швабрина ее смысл понятен и очевиден, то у Гринева жутко читать о «большом аппетите», когда человек, согласно его же словам, весь испереживался, попав в плен в бою, став свидетелем расправы над коллегами, потеряв любимую девушку, видя убийство ее матери и еле-еле спасшись самому. До «большого» ли «аппетита» тут... Нет, туда же, пишет, что и сам не понимает.

Читаем:

• Глава V Пугачёвщина 
• Глава VI Приступ